Видео же, выведенное, наконец, на экран, показало: на самом деле все не плохо.
Все хуже некуда.
– Теперь я могу действовать?
Ее тихий голос тонул в шуме двигателя и тревожной песне проблесковых маячков.
– Да.
– Хорошо. Приятного просмотра, шеф.
И она оборвала звонок.
Константин Константинович нахмурился, рассматривая лицо Глеба – камера давала прекрасный обзор – в котором читались предвкушение и скорая смерть. Глеб держал руку на плече брюнетки, знакомой по фото в досье. Камера повернулась, демонстрируя замершего в отдалении потомка богини Дану.
Меч? Как интересно.
Так вот ради чего вся эта свистопляска.
Волшебный меч из другого мира.
Ах, Глебушка, неужели ты до сих пор веришь в сказки?
А девочка, неужто, под поводком.
Значит, кто-то у нас еще и вор. Нехорошо, ай, нехорошо, Глебушка.
Очертания стоящей перед ультратехнологичным офисным столом фигуры подернулись дымкой. Тонкие полоски на пиджаке поплыли, свиваясь в мелкие кольца, бельгийская шерсть стала металлом, из-под которого виднелась белая, как саван, рубаха. Он стряхнул с руки начинающие формироваться железные когти и в несколько щелчков мыши вывел на монитор координаты места, откуда шла трансляция.
Дурак ты, Глебушка. Умный, а дурак.
Сила полетела, поскакала камнем-голышом по обрывкам человеческих жизней.
Авария на Краснопресненской.
Сердечный приступ на Новом Арбате.
Больничная палата, и еще одна.
Операционная.
И опять квартира.
Улица.
Грязный подвал.
Погост.
И новый огонек.
«Девочка. Плохо», – подумал он, чувствуя, как сдавливает лоб железная о четырех зубцах корона.
Девочку Гаяне ему не простит.
Острая игла впилась в палец, выманивая темную, маслянистую каплю. Жадно вздохнула кладбищенская земля в вазоне – приняла редкую жертву.
Распахнула пахнущие дымом и ладаном объятья навьей дороги.
И конь бледный заржал, приветствуя своего всадника.
Пришедший из-под земли удар бросил Киена на колени. Он покатился по вздыбившейся погребальным курганом поляне, а когда, наконец, смог подняться, все стихло. Только звенело эхом далекое ржание, и появившийся из ниоткуда мужчина в деловом костюме смотрел на него непроницаемо-черными глазами.
И терять сознание не спешил.
– Не советую, – спокойно произнес он, на попытку Киена оценить расстояние до все еще лежащего на земле меча. – Зое ты этим не поможешь.
– Кто вы?
Тыкать незнакомцу язык не повернулся.
Мужчина бросил неодобрительный взгляд на замершего в позе эмбриона Глеба, и пошел туда, где один из Туата де Дананн все еще обнимал мертвую человеческую женщину. Киен тенью скользнул за дерево.
– Не уходи, – неестественно худые пальцы поправили намокшие от грязи черные волосы. – Поговорим. Незнакомец поддел блеснувшим металлом ногтем окровавленную землю.
Он не смотрел на Киена, но тот откуда-то чувствовал – видит.
Знает. И, если он не будет осторожен, убьет.
– о Зое? – Киен сделал шаг вперед.
– О Зое, – согласился мужчина, вкладывая черный влажный шарик в приоткрытый рот женщины. – И о тебе. А теперь помолчи. Мне нужно сосредоточиться.
Он наклонился к ней.
И поцеловал.
Сначала ничего не происходило, а потом еще мгновение назад безжизненная рука дрогнула, заскребла по земле. Киен видел, как поднялась, опала и снова поднялась грудь под пуховиком, услышал судорожный вдох и сразу за ним – крик.
– Ну, тихо, девочка, тихо. Ты мне так всю округу поднимешь. Спи.
Ладонь мазнула по сверкнувшим жизнью глазам, и женщина затихла.
Мужчина склонился над потомком богини Дану, вслушался в хриплое дыхание. Снял дорогой пиджак, скомкал его и прижал к кровавому пятну на спине.
– А теперь, – он поднял на Киена пронизывающий до пяток взгляд, – давай поговорим. Только знаешь что, иди и, вот, подержи тут.
Черные глаза указали на медленно тяжелеющую от крови ткань.
– Зачем?
Киен не дерзил, нет. Дерзить этому было опаснее, чем Руа сыну Мидира, опаснее, чем самому Бодб Диргу.
– Ты же не хочешь, чтобы он умер.
Не вопрос, утверждение.
И правда, не хочет. Во всяком случае не так.
Киен до последнего не верил, что Глеб выстрелит, – бить в спину недостойно воина.
Как и прикрываться женщиной. Двумя женщинами.
Рассказу Гаяне Киен поверил сразу.
Аргит сын Финтина поклялся защищать и сдержал слово. Он достоин лучшего, чем смерть от руки труса.
Киен подошел к своему врагу, присел на корточки и зажал рану.
Мужчина проворно поднялся, бросил безразличный взгляд на испорченные брюки, зачем-то топнул ногой, приказал:
– А ну, не шалить!
И направился к валяющемуся в грязи сокровищу Туата де Дананн.
– Что это? – он попробовал рукоять кончиком пальца.
– Меч Нуаду.
– Ну надо же, – довольное цоканье не вязалось с сошедшимися на переносице бровями. – И что Глеб обещал тебе за него?
– Пустить мой народ. Сюда.
В ответ на очень нехороший хрип раненного, Киен, не задумываясь, сбросил с пальцев паутину целебного сна.
– Раб мечтает о свободе.
– Я не раб, – он взвился языком пламени, но руки не отнял, – мы…
– Вы просто проиграли, – в этом голосе было понимание, память, печаль. – Так случается.
Случается.
И союзники становятся непримиримыми врагами.
Люди, еще вчера чествовавшие твою семью, поворачиваются к новым богам.